Архив журналов → 2009 год / Июль → Критика. Эссеистика

Голос бессмертия

От всего человека нам остается часть речи. Часть речи вообще. Часть речи.
Иосиф Бродский

Изо рта навсегда вырывается речь.
Илья Тюрин. Экклезиаст

Известно, что петербургская почва (пушкинские «топи блат», блоков­ские «пузыри земли») мифологична. В ней «двойниковость» Достоевского, его же бесы, запечатленные еще Пушкиным, и гоголевская шинель, из которой кто-то вырос, но большинство так и не заплатило за нее; блоковская Незнакомка в «страшном мире», красный арлекин-террорист Андрея Белого… И все это — продолжает жить в современности, объединенное в главном мифе Петербурга, сквозящий в реальность, о Медном всаднике, где на монументе «Царь змеи раздавить не сумел…» (И. Анненский). Гениальная пушкинская поэма не только фантасмагория, это изнанка яви Северной Пальмиры и раздавленных Кумиром душ.

Повышенная эмоциональность, надрывность (истеричность) стала визитной карточкой петербургской литературы, превратившись в прием, увы, часто довольно избитый после Пушкина и Державина.

«Я — Пушкин», — восклицал москвич, поэт Илья Тюрин, конечно, с иронией гениального поэта. И тем не менее — еще в юном возрасте он принял бремя пушкинской гармонии и даже структуру его развития мысли в стихотворении. За такой кристаллизацией стиха, где все подогнано предельно плотно и даже с какой-то математической точностью — стремление не допустить в стихотворение хаос, всегда готовый ринуться в мир, пусть он и ограничен «комнатой» — излюбленным пространством Ильи, за которой всегда брезжат белые ночи и великолепно сияет Адмиралтейская игла.

«Откуда у парня испанская грусть?» — могли бы мы перефразировать известные строки, чтобы задуматься о петербургских (ленинградских) корнях Ильи Тюрина. Зачем «столько большой воды»? Отчего ощущение, что он был поэтом-современником Бродского? Мне кажется, ответ здесь следует искать на каком-то генетическом и топометрическом уровне петербургского пространства.

Собственно питерских стихов у Ильи не так много. Но они выделяются у москов­ского по корням и прописке поэта какой-то особой для него взволнованностью, иным отсветом из будущего, и в них появляются паузы, зияния за многоточиями для тех видений, которые мерцали в душе поэта. Так, в 1996-м, в августе, в свой второй приезд в этот город с мамой Ириной Медведевой, выпускник лицея написал если не поэму, то путеводитель, который для его «отутюженного» и дисциплинированного мира может показаться герметичным и в этой замкнутости — парадоксально, не­ожиданно раскрепощенным. Словно это стихи его петербургского двойника:

Остановимся перво-наперво на фразе «Вода живет и умирает стоя». Вырвать ее из контекста позволяет и точка в конце, и ее насыщенный мифологизм, где судьба самого Ильи обретает объемный смысл. Он, утонувший в Москве-реке 24 августа 1999 года, едва перешагнув девятнадцатилетний рубеж, несомненно, знал о Воде нечто такое, о чем мы лишь догадываемся. Так, один из самых проницательных критиков его творчества, поэт Марина Кудимова, в книге «Столько большой воды. Аквапоэтика: Иосиф Бродский, Александр Пушкин, Илья Тюрин» пишет: «Илья в, на мой взгляд, не-прописанном замысле о граде Петровом — „Санкт…“ ухитряется своим обычным приемом перефразировать и сделать позитивной проблему оставленности Петербурга. Бог оставляет не город, но отражения в воде фонарей, как монеты, которые бросают в момент возвращения». Но на каком берегу будет вернувшийся?..