Архив журналов → 2009 год / Июль → Петербургский книговик

Интеллигенция и власть.

Аркадий Анатольевич Бартов — прозаик, драматург, эссеист. Родился в 1940 году в Ленинграде, окончил Ленинградский политехнический институт и Высшие курсы при Ленин­градском университете. Член Союза писателей Санкт-Петербурга, Международного клуба писателей и художников «Dada Lama Orden» (Берлин), Международной федерации русских писателей (Мюнхен), Общества биографических исследований «Who is Who» (Вена), Русского ПЕН-центра (Москва). В России вышло десять книг. Переводился в Австрии, Германии, США, Франции, Израиле, Югославии, странах Балтии. Живет в Санкт-Петербурге.

Исполнилось сто лет сборнику «Вехи». Столетний юбилей остался почти незамеченным. И это после многих лет бурных дискуссий вокруг этого издания. Многочисленные современные проблемы заслонили вечную, не перестающую быть злободневной проблему взаимоотношения власти и интеллигенции.

Связь власти и интеллигенции существует на протяжении столетий, но в каждом периоде истории она может приобретать те или иные формы.

Сборник «Вехи» вышел в то время, когда в обществе доминировали либеральные и даже революционные идеи. Издание сборника потрясло русскую интеллигенцию: на нее будто вылили ушат холодной воды.

«Вехи — сборник статей о русской интеллигенции» — был издан в марте 1909 года в Москве группой российских религиозных философов и публицистов (Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, П. Б. Струве, С. Л. Франк, М. О. Гершензон, А. С. Изгоев, Б. А. Кистяков­ский) по инициативе М. О. Гершензона, написавшего также вступительную статью к сборнику. Авторы «Вех», многие из которых раньше стояли на марксистских позициях, выступили с критикой идеологии и практических установок революционной, социа­листически настроенной интеллигенции — атеистического материализма, политического радикализма, идеализации народа (в марксизме — пролетариата) и т. п. «Вехи» провозглашали примат духовной жизни над общественной: «внутренняя жизнь личности есть единственная творческая сила человеческого бытия». Авторы сборника выступили с критикой радикальных взглядов интеллигенции, мешавших, по их мнению, установлению конституционного порядка в стране.

Получив широкий общественный резонанс, к апрелю 1910 года сборник выдержал четыре переиздания общим тиражом шестнадцать тысяч экземпляров. Можно сказать, что сборник «Вехи» стал этапной книгой — если не в русской истории как таковой, то уж точно стал важнейшей «вехой» в истории русской культуры. Книга стала апофеозом и звездным часом русской духовной школы. На протяжении ста лет вокруг «Вех» не утихают полемические споры. Полное преднамеренное забвение «Вех» в советский период сменилось их восхвалением в наше время, и это оказалось не намного лучше. «Вехам» посвящались конференции, доклады, выступления, и столь массированный, по сути своей конъюнктурный интерес не мог не привести к искусственному изъятию ­литературного сборника из исторического контекста эпохи, к тому же ложно понятому. Подлинный смысл «Вех» был фальсифицирован.

Как сказано в подзаголовке к книге, «„Вехи“ — сборник статей о русской интеллигенции». Для того чтобы правильно судить о «Вехах», нужно прежде всего установить, в каком смысле употребляется там слово «интеллигенция». Это — отнюдь не все люди умственного труда, не верхний культурный слой, а специфическая группа более или менее образованных радикалов, ставших в оппозицию к российской власти. Это, говоря более понятным из недавней истории языком, — диссиденты, но, конечно, советское диссидентство во многом отлично от тех, о ком писали «Вехи». Не входя сейчас в подробности, достаточно сказать, что диссидентство в советское время было до крайности немногочисленно, и какой-то отзвук оно получало только благодаря нынешним средствам информации, о нем много говорили «из-за бугра», по так называемым «враже­ским голосам». А интеллигенция, о которой идет речь в «Вехах», составляла едва ли не большинство тогдашних русских образованных людей, объединенных общей враждой к власти и любовью к народу, воспринимаемому не в реальности его существования, а в ореоле интеллигентского же мифа о народе. Нужно разделять понятия «интеллигенция» и «образованный круг людей». Интеллигенция стала определяться через противопоставление государственной власти. Во время выхода сборника «Вехи» лишь тот образованный человек считался интеллигентом, который критиковал «отсталое правительство».

Сборник «Вехи» включал семь статей: «Философская истина и интеллигентская правда» (Н. А. Бердяев), «Героизм и подвижничество» (С. Н. Булгаков), «Творческое самосознание» (М. О. Гершензон), «В защиту права» (Б. А. Кистяковский), «Интеллигенция и революция» (П. Б. Струве), «Этика нигилизма» (С. Л. Франк), «Об интеллигентной молодежи» (А. С. Изгоев).

Приведем определение интеллигенции, данное Николаем Бердяевым в статье «Философская истина и интеллигентская правда»:

«Говорю об интеллигенции в традиционно русском смысле этого слова, о нашей кружковой интеллигенции, искусственно выделяемой из общенациональной жизни. Этот своеобразный мир, живший до сих пор замкнутой жизнью под двойным давлением, давлением казенщины внешней — реакционной власти, и казенщины внутренней — инертности мысли и консервативности чувств — не без основания называют „интеллигентщиной“ в отличие от интеллигенции в широком, общенациональном, общеисторическом смысле этого слова. Те русские философы, которых не хочет знать русская интеллигенция, которых она относит к иному, враждебному миру, тоже ведь принадлежат к интеллигенции, но чужды „интеллигентщины“».

Сборник вышел после первой русской революции, в крахе которой, как утверждали веховцы, обнажилось бессилие радикальной интеллигенции, возглавлявшей эту революцию. Тут, конечно, нужно иметь в виду не только социал-демократов (эсдеков) и социалистов-революционеров (эсеров), но и самую влиятельную интеллигентскую партию — конституционных демократов (кадетов) и их вождя Павла Николаевича Милюкова. Революционное движение сумело добиться у властей конституции и парламента, Думу, то есть создались условия для демократической мирной политической работы. Вместо этого Милюков, узнав о Манифесте 17 октября (о том, который «даровал» Думу), сказал: «Ничего не кончилось, борьба продолжается». Первая и Вторая Думы под влиянием рвущихся к власти демагогов требовали смены власти, ликвидации самодержавия, которого, в сущности, уже и не было, так как оно было существенно ограничено этой самой Думой, среди полномочий которой было важнейшее — утверждение государственного бюджета. При этом в стране была не только провозглашенная конституцией, но и действительная свобода слова, печати и собраний. То есть была полная возможность для творческой парламентской деятельности.

Вот что писал П. Н. Милюков в статье «Интеллигенция и историческая традиция» (сборник «Интеллигенция в России». Москва, 1910 год).

«В последние годы интеллигентское влияние приняло наконец вполне и широко организованную форму. Оно распространилось далеко за обычные свои пределы в новые, незатронутые доселе слои населения и охватило сотни тысяч людей, формально вошедших в политические организации. Предметом этого влияния сделалась не только пропаганда идеалов социального и политического переустройства, но и ближайшие, вполне практические задачи целесообразной государственной деятельности. К законодательному осуществлению этих задач впервые привлечено было народное представительство. Словом, в составе, способе применения и целях интеллигентских влияний произошел перелом, еще более коренной, чем в 60-х годах. Является вопрос: можем ли мы судить о предстоящих последствиях этого нового толчка по аналогии с предыдущими? Или же на этот раз нас ожидает нечто совершенно иное, полное перерождение или уничтожение русской интеллигенции? Мой ответ будет противоположен тому, к которому склоняют читателя авторы „Вех“. С моей точки зрения, предстоящие перемены, несомненно огромные и желательные сами по себе, не поставят, однако, креста на истории русской интеллигенции, не заменят ее чем-либо совершенно иным, а просто продолжат дальнейшее развитие той же традиции, которая создана историей двух последних столетий… „Люди, а не учреждения“ — таков, до торжества свободных учреждений, идеологический лозунг всех реакций. После торжества политической свободы и демократизма он является к ним законным и естественным дополнением. И, быть может, самым печальным из заблуж­дений авторов „Вех“ является то, что они берут свой лозунг оттуда, где он своевременен и законен, ­чтобы перенести его туда, где он может явиться лишь дополнительным орудием реакции. Это тоже методологическая ошибка, основанная на игнорировании хроно­логии, то есть на старом интеллигентском рационализме, столь ненавистном самим авторам „Вех“».