Архив журналов → 2009 год / Июль → Петербургский книговик

Публикация Елены Зиновьевой

Андрей Геласимов. Степные боги: Роман. М.: Эксмо, 2008. — 384 с. (Лауреаты литературных премий)

Забайкалье накануне Хиросимы и Нагасаки. Маленькая деревня, форпост на восточных рубежах России. Мужчины на фронте, старики, женщины, дети ведут патриархальный образ жизни. Десятилетние голодные нахалята играют в войнушку и мечтают стать героями, взрослые заботятся о хлебе насущном. Будничные отношения складываются у местных жителей с охранниками из близлежащего лагеря для военнопленных японцев: дед Артем доставляет охранникам контрабандный спирт из Китая, жена фронтовика заводит роман с ефрейтором. Свои страсти, уходящие в довоенное прошлое, кипят среди военнопленных. И что-то нехорошее таится в природе. Один за другим умирают пленные, работающие на Разгуляевской шахте, неизвестной болезнью болен мальчик, чья мать беременной работала на ней. Коренные жители, буряты, давно покинули эти проклятые места, лишь кое-где остались их старинные обереги. Врач Хиротаро день за днем наблюдает за мутациями степных трав, постепенно приближаясь к страшной разгадке. Роман безукоризненно выстроен — сюжетно, композиционно. Две линии. Одна — прочный, давно сбалансированный мир в восприятии ребенка, маленького Петьки, жизнь которого “состояла из абсолютно ясных для него вещей, людей и событий… Валерка с его болезнью, вечно молчаливая мамка, дед Артем с контрабандным спиртом, и Ленька со своей шпаной”. Другая — записки доктора Хиротаро: предания рода самураев из Нагасаки, семейные истории харакири, воспоминания о собственной жизни, о Халкин-Голе, заметки о местной природе. Две эти линии обязательно пересекутся, кульминацией отношений забайкальского мальчишки и пленного врача станет эпизод, когда упрямый русский мальчик потребует, чтобы потомок павшего самурайского рода, доктор медицины Миянага Хиротаро изгонял злых духов из умирающего Валерки. Роман удивительно добрый и светлый. Хотя кажется, о какой доброте может идти речь, если Петька — незаконнорожденный, а потому презираемый, гонимый — и очень жестоко — своими сверстниками. Безотцовщина, в… и наказание бабке Дарье на старости лет. “Если бы ему была доступна такая роскошь, как отец, Петька ни за что не взял бы на эту должность Митьку Михайлова (вернувшегося в деревню Героем Советского Союза). Во-первых, потому что тот воевал в штрафной роте; во-вторых, потому что затащил его мамку в кусты, когда ей было всего четырнадцать лет; и, в-третьих, потому что в отцы себе Петька хотел товарища Сталина. ‹…› А мамку бы взял. Даже если бы на выбор предлагалось еще пять тысяч мамок”. Этот беспокойный и деятельный маленький изгой решительно строит жизнь свою и своих близких, совершает нравственно значимые поступки, защищая себя и тех, кто ему дорог, будь то выдаваемый им за собаку волчонок, единственный друг Валерка, мать, врач Хиротаро. После очередной жестокой выходки сверстников, “Петька размышлял о справедливости. Впервые в жизни он вдруг задумался о том, чего все-таки было больше на свете — то есть в Разгуляевке, в степи вокруг нее и в лагере для военнопленных — справедливого или наоборот”. Свое понимание справедливости он отстаивает порой очень забавно, но эффективно. Как и положено настоящему роману, этот — многоуровневый. Увлекательное, по-доброму (доброта — лейтмотив романа) ироничное повествование читается как рассказ о изначально цельной и целеустремленной, открытой миру личности и как история отношений поколений, культур, ценностей. Как удалось автору простыми образами достигнуть потрясающей глубины исторической, родовой и даже генетической памяти? Разгадка, очевидно, не только в мастерстве писателя (ни одной фальшивой ноты), но и в том, что в основе романа устные рассказы и воспоминания родных и близких, истинных хранителей этой самой памяти и подлинной правды о жизни и думах рядового человека. Благодарность им, тем, кто жил и выжил в те времена, предшествует роману.

Наталья Ключарёва. Россия: общий вагон: Роман. СПб.: Лимбус Пресс, ООО “Издательство К. Тублина”, 2008. — 200 с.

Герои Н. Ключарёвой — современная молодежь, молодежь очередного переломного периода российской истории, молодежь в поисках себя, своего места в жизни в бурлящем потоке греховных соблазнов “мелочного и убогого двадцать первого века”, интеллектуальных исканий, бытовых драм, политических искусов, студенческих и литературных сборищ. Литературного много: прямые отсылки к Достоевскому — герои, ситуации; обращение к знакомым классическим литературным образам в разговорной речи; слегка замаскированные литературные аллюзии; упоминание известных, в том числе культовых для молодежи имен и названий — то Кастанеда мелькнет, то Лимонов, то о “Ночном дозоре” вспомнят, а могут и Данте процитировать. Но “литературная насыщенность” не довлеет над текстом, опознаны или нет какие-либо авторские отсылки, произведение имеет для читателя самостоятельное значение — оно о дне сегодняшнем. Главный герой романа Никита, молодой мечтатель, идеалист и максималист, ездит в убогих автобусах и в общих вагонах поездов по стране, легко сходится с самыми разными людьми, участливо выслушивает встречных, заводит друзей. У него есть такое отличительное свойство: он часто падает в обморок. “Иногда прямо среди разговора, иногда от сильного ветра или от переходов метро, похожих на космические корабли. Так его восхищала жизнь. И так он переживал происходящее вокруг. Не справлялся с напряжением”. А еще — он умеет сопереживать всем убогим, сирым, потерявшемся в этом мире. У его экспедиций есть цель: сложить все русские истории, сложные и страшные, как время, пережитое и переживаемое страной, в одну большую Историю. И напрасно друзья пытаются убедить его, что бессмысленно метаться по городам и весям в поисках России: “Россия в тебе. И весь мир тоже”. Он, духовный наследник князя Мышкина (идиот, как, любя, попрекают его друзья), все рано будет искать Россию в других и находить ее не в себе, а в них. И если Никита сопоставим с князем Мышкиным, то в его возлюбленной Ясе, эксцентричной, взбалмошной девочке-скандале, с которой Никита в самые важные годы — с семнадцати до девятнадцати лет — был неразлучен, узнается Настасья Филипповна. Типажи узнаваемы, вышли-то они из Достоевского, да времена им достались другие. И вот уже нож в руках Рогожина превращается в топор в руках донимающего Ясю матримониальными посягательствами маньяка, седовласого комсомольца, ослабшего от борьбы с империализмом и бесконечного одиночного запоя. И, отвергнутый Ясей, он “продирался сквозь тьму и непогоду, в окровавленном плаще и с барабаном наперевес. Как раненый и поседевший в боях призрак юного барабанщика из старых советских сказок”. Скрытый или полускрытый “литературный ряд”, точно найденные метафоры придают роману, его героям удивительную многомерность и многозначность. Вот после скандала, устроенного на московском фестивале радикальных поэтов, Яся, современная представительница нового искусства, арт-террористка, в темноте торжественно скачет вокруг Патриарших на коне, позаимствованном у проходящей мимо воспитанницы школы верховой езды. Бледном коне. Бледный конь террориста Савинкова, литературные эпатажи послереволюционных лет, булгаковская чертовщинка… Снова параллели дня нынешнего уже с другим, также взбаламученным временем. Но другие времена. И скандальный манифест Яси звучит зло и злободневно. “Вы думаете, достаточно вставить в бездарный словесный понос волшебное слово ‹…› — и текст тут же превратится в шедевр авангардного искусства? ‹…› Каждая эпоха требует своих слов! Надо говорить с миром на ТОМ языке, который он понимает! Наш дивный новый мир понимает только язык жестокости и насилия! Язык прямого разрушительного действия! ДЕЙСТВИЯ, а не слов!” Иллюстрируя свое заявление, Яся указывает на сумку, в которой якобы спрятана бомба, готовая взорваться. В единой сцепке на страницах книги присутствует трагическое, лирическое, комическое, гротесковое. Воспоминания о счастье девятнадцатилетних, оставшемся в памяти сплошной музыкой, обыденные ежедневные драмы, шабаши геев, политические завлекалки для молодежи. И, вынесенные в отдельные главы, противоречивые суждения о России и любви, услышанные Никитой. Книга густо населена, каждый персонаж (а это в основном молодые, чуть больше двадцати лет люди) самобытен и колоритен. Это и седая девушка Аля со сложной судьбой; благородный сибарит и эстет Юнкер, замкнувшийся в мире, который умер столетие назад, в мире, где были честь, совесть, достоинство; и учитель географии и по совместительству борец за достойную жизнь в Дудках, чахоточном Чернобыле. И университетский преподаватель, излечивающий им же интеллектуально совращенного — Кафкой — и впавшего в депрессию студента чтением Лимонова и Генри Миллера. И адепт философии Александра Дугина Тёма, сын старого диссидента и кухонного оратора, переживший (не бескорыстно, с прагматическими целями) “роман с ФСБ”. И молоденький гей Гриша, “королева панели”, закончивший платный вуз по специальности “маркетинг и реклама”. И деревенский десятилетний мальчик Ваня, размышляющий о месте человека в мире. Их действительно много, коренных насельников земли Россия, для которых общим являются не только пространство, но и прошлое, настоящее, будущее страны со всей ее болью, слезами — растерзанной, пьяной, но и прекрасной, и сильной. “Мутными глазами общего вагона на него смотрела страна. Затылок собирал вшей в чьем-то бушлате, ноги тянулись в узкий проход сквозь баулы, чемоданы и тележки. Страна то и дело норовила облить Никиту кипятком, кренясь и хватаясь за поручни, накормить воблой и домашними пирожками, измазать растаявшей конфетой, напоить водкой, оставить в дураках на засаленных картах, где вместо дам — голые девки. Страна старалась войти с Никитой в контакт. Вступить в отношения. Страна не давала спать, не давала думать, не давала покоя”. Умело продуманный сюжет, собственная, удачно найденная стилистика — уже достаточно для дебюта. Но у этого романа есть еще одно достоинство — позитивный заряд. Роман — своего рода приглашение к созиданию, к конкретному деянию, изменяющему к лучшему мир.