Архив журналов → 2009 год / Июль → Проза и поэзия

Дом для игры в футбол

Евгений Юрьевич Москвин родился в 1986 году в г. Королеве. Окончил экономический факультет МГУ им. Ломоносова. Автор более двадцати публикаций прозы в “Литературной газете”, журналах “Октябрь”, “Волга”, “Сибирские огни”, “День и ночь”, “Крещатик”, “Юность”, “Аполлинарий”, “Уральский следопыт”, “Литературная учеба”, “Российский колокол”, в сборнике “Новые писатели” (изд-во “Вагриус”) и других. Опубликован роман в журнале “День и ночь”. Участник Седьмого и Восьмого форумов молодых писателей России.

I

Долго искали мы с моим другом Максимом два окна в многоэтажном доме, которые удовлетворили бы требованиям нашего футбольного замысла, но, видимо, так устроена жизнь: если ищешь нечто с таким рвением и усердием, как делали это мы, то непременно твои поиски оборачиваются крахом, а когда уже минули месяцы и ты, можно сказать, смирился с неудачей, находишь вдруг то, что искал.

К тому дню мы не виделись уже месяца полтора (раньше даже каких-то три дня, когда б мы ни часу не посвятили скрупулезным хождениям по городу и исследованиям светящихся окон в домах, — и те уже оказывались весомым перерывом), — а теперь полтора месяца, и мы не обращали почти никакого внимания на окна — просто разговаривали, и вот когда Максим принялся рассказывать об одном занятном случае в метро, который случился пару дней назад,— “на последней остановке пассажиры вышли из вагона, двери закрылись, поезд тронулся, и тут я увидел, что в одном вагоне остался заснувший человек — его никто не заметил и не разбудил, не предупредил о выходе — и теперь по пути в депо ему могла грозить смерть, ведь что если в этой последней тоннельной темноте все вагоны разом станут сплошными? Ты сидишь себе спокойно, спишь и вдруг просыпаешься в тупой и тяжелой конвульсии, просыпаешься от того, что не можешь дышать; понимаешь, что уже умер, но ты еще не умер, паника, но двинуться не можешь, потому что это не просто безвоздушное пространство, но „осплошневшее“. Черная вмуровывающая стена, очень плотная и в то же время сумевшая забраться в каждую ложбинку на поверхности твоего тела; черная стена, в которой… о Боже, успеешь ли ты подумать о рае? Нет, скорее, в голове хотя бы на долю секунды, но пронесется эхо случайного сочувствия, моего сочувствия, совершенно бесполезного, во всех смыслах…” — так говорил Максим, как вдруг я, вскрикнув от удивления, остановился и, когда он обернулся, указал на близстоящий дом в несколько десятков светящихся самыми разными цветами окон.

— Что такое?

— Ты ничего не замечаешь?

— Нет, — теперь и Максим тоже смотрел на дом и тут увидел наконец два окна, на которые я ему указывал, — мать моя! Не может быть! Это же самая настоящая Austria Magna! Именно тот самый оттенок, который нужен. Сверкающе-глянцевая сирень! И продольные полоски, чуть бледнее! А наискосок этажом ниже твой клуб — Wacker Tirol, точно? Ну скажи, что это он, прошу тебя!

— Да, это он, — ответил я завороженно. Максим подпрыгнул и едва ли не завизжал от счастья, — он самый. Зелень с тоненькими черными полосами. Только не говори “Вакер”, я тебя умоляю! Только не сейчас! Это отвратительно звучит, всегда, а в данной ситуации это просто-напросто…

— Хорошо, прости… — впервые Максим извинился за свое неправильное произношение клуба — извечного соперника команды, за которую он болел. — Боже, как удивительно! Мы набрели на них тогда, когда меньше всего ожидали. И стоят окна как надо, — все констатировал мой друг, — “Аустрия” на третьем этаже, а “Тироль” этажом ниже, по диагонали. Поверить не могу!.. Это, конечно, погибший пассажир прислал нам подарок с того света за мое сочувствие! Вот уж не ожидал. Дай обниму тебя! — Максим заключил меня в объятия, так крепко, будто я и был тем самым пассажиром, — нам повезло…

— Может быть…

— И за этим дружеским объятием последует настоящая баталия. Футбольная. Сегодня! Сейчас!.. Ну вот и отлично, а теперь пошли.

То, что оттенок двух окон в точности совпадал с клубными цветами команд,— благодаря цвету и материалу штор, — а также расположение друг по отношению к другу означало, что и внутри квартир все подготовлено к предстоящему состязанию; это уже должны были быть и не квартиры фактически — помещения для футбола. И чуть позже мы с радостью в этом убедились. (Было, разумеется, еще два окна по противоположной диагонали, алое и желтое, но они не имели никакого значения: в предстоявшей игре эти квартиры принимать участие не будут.)

— Чудо, чудо! Просто чудо! — восклицал Максим, пока мы еще поднимались по двум пожарным лестницам, которые вели к окнам.

— Плохо только, что мне будет гораздо сложнее выиграть, — заметил я, — мое окно на втором этаже, а не твое.

— Ну, что сделаешь, правила есть правила. “Тироль” выигрывал чемпионат Австрии гораздо реже, чем “Аустрия”, а стало быть, у него должен быть психологический барьер перед победителем.

— Да знаю я, знаю…

Наконец мы поднялись по лестницам, отворили окна и залезли в комнаты — каждый в свою, — а затем я тщательно опустил штору, потому что, если выйти на поле в плохо надетых футболках, обязательно получишь желтую карточку, предупреждение… но мне все равно не удалось избежать предупреждения, еще до начала игры (неслыханно!): арбитр, стоявший в углу комнаты — чучело собаки с раскрытой пастью (больше никаких предметов в комнате не было), — зажег предупреждение, стоило мне только приблизиться: пасть зажглась желтым с топазом, голубым и индиго, и я увидел неоновый город…

В пасти собаки…

Прямоугольные постройки вместо зубов, охваченные разводами и бликами бешенства, и странная овальная трубка, немного изгибающаяся и ребристая, похожая на гусеницу; поперек челюсти.

— Нечестно! — выкрикнул я прерывисто — биженно, — нельзя давать никаких желтых карточек до начала игры!

И еще как-то истерично. И тотчас подумал, что не судьба мне выиграть сегодня, раз с самого начала матча (да нет, до его начала, до!) мне уже влепили желтую карточку.

— Эй, что там случилось? — донесся с третьего этажа приглушенный голос Максима.

По диагонали стены полого спускался сливной желоб, по которому нам предстоит перекатывать футбольный мяч; желоб, сообщавший эти две квартиры и благодаря которому мне удавалось слышать Максима, а затем легкий алюминиевый резонанс — после каждой реплики, во всем последующем разговоре.

Я не ответил, только снова повторил:

— Нечестно…