Архив журналов → 2009 год / Июль → Проза и поэзия

Рассказы

Елена Андреевна Холодова родилась в 1989 году в Магнитогорске. Учится на филологическом факультете (отделение журналистики) Магнитогорского государственного университета. Публиковалась в городских газетах “Магнитогорский рабочий” и “Магнитогорский металл” в 2005–2007 годах, в журнале “Вестник российской литературы” в 2007 году. Автор книги стихов “Возвращение” (2006) и книги рассказов “Воспоминания о маленьком городе” (2006).

Голуби

Существует легенда, будто бы после смерти Христа голуби скорбно ворковали: “Умер, умер”, а воробьи радостно чирикали: “Жив!”

На окраине, там, где растут три старых, как сам городок наш, дуба, стоит резной белый терем. И если пройти мимо, особенно в ранний час, можно увидеть, как вспыхнут десятки пестрых крыльев, и в небо рванутся голуби. И кинутся врассыпную белые как снег чеграши, летающие вертикально, и закувыркаются в безумном веселье темные турманы, а вокруг терема заворкуют, красуясь перед голубками, якобины с огромными воротниками, которые на солнце отдают малахитовой зеленью, и дутыши, стройные, подтянутые, как офицеры, положа голову на цветастый зоб, будут важно вышагивать по серенькой гальке. А если проходящий рядом с голубятней этой человек знающий, то заметит он среди напыщенных прекрасных голубей пару сизых маленьких невзрачных почтовых голубей.

Давно все голуби, живущие в тереме, хозяина лишились. Теперь за ними ухаживают соседи. Держал ту голубятню дед Степаныч. Дом его недалеко стоял, и всегда, когда ни придешь к нему: на крыше голуби, в доме голуби, всюду голуби — воркуют о чем-то своем, голубином, людям непонятном. Дед Степаныч жил тихо, никто бы припомнить не смог от него обиды какой, ни с кем он не спорил, но ни с кем и особой дружбы не вел. Старуху свою он уж лет десять как схоронил. Бог детей не дал, опустел дом совсем — только голуби, знай себе, воркуют. Ходит по просторным светлым комнатам старость одинокая, ветром в занавесках шепчет: “Ты, дед, не горюй. Толку от детей-то? Нужны ль вы им, старые?”

— Тьфу, морока, брысь с порога! — скажет дед, перекрестясь трижды. — Дожился, дурень, с ветром говорю…

Так и жил, а как семьдесят по лысой голове стукнуло, стал голубям жалобиться:

— Зажился я, родимые, на свете этом…

Да только смерти нет — сама не идет, а искать ее вроде грешно. Раз как-то вечером постучала к Степанычу женщина, прижимая к груди какой-то сверток:

— Деда, Христом Богом прошу, возьми дите! — сунула ему прямо в сухие старческие руки мальца, года от роду, не больше.

— Да куда ж я возьму, милая, мне, не ровен час, ведь помереть придется, куда ж я этого?..

— Бери, деда, некуда больше…

— А откудова несешь? Аль уворовала у кого? — дед погрозил корявым пальцем. — Ух я тебя тогда, окаянную!

— Да Бог с тобой, старый! Это Настькина дочка. Она при родах умерла. А так как сама мамка круглою сиротой была, так малого и деть некуда. Его в детдом определили, а он, как помнишь, утром прошлым погорел крепко. Документов нету толком, бери…— тараторила женщина, испуганно оглядываясь.

— Че ж себе не возьмешь? — спросил дед недоверчиво.

— У меня у самой пятеро. А ты не возьмешь, всю жизню ему по детдомам мыкаться…— она наконец совсем передала сверток старику и, поправляя на голове белый плат, пошла прочь.

— А как зовут? — крикнул Степаныч.

— А как назовешь, так и люди будут звать…— раздался из темноты теплый соседкин голос.

И стал Юрка для Степанычу отрадой. С малых лет приучил его дед за голубями ходить. И, видя, что ухватистый да скорый на учебу мальчонка попался, даже козой обзавелся. Хозяйство любому на загляденье поставили. Юрка к голубям всем сердцем потянулся:

— А как этот зовется, с воротником? А как поилку установить, чтоб воду не расплескивали? А как для гнезд место сделать, чтоб его голубки облюбовали?

Все пацану интересно, во всем он успевать старается. Степанычу восемьдесят годков натекло, в Юрку в золотую макушку десять лет поцеловали. Старый да малый, душа в душу, порой глянешь на них — не поймешь. То старик засмеется по-мальчишески, то мальчик по-стариковски задумается.

Больше всего белых голубей Юрка любил, оттого ему дед как-то и сказал потихоньку:

— Белым голубем ведь и дух святой приходит к людям. Ты их пуще других люби, а виду не показывай, следи за всеми одинаково. Они ведь все чуют, не то что мы, человеки…

Но не всегда в жизни гладко, порою и круто бывает. Тяжелые дни настали: не давали Степанычу пенсию, урожай худой выдался, коза от хвори какой-то померла — не успели заколоть. А в городок приехал какой-то богатей и, увидев голубей, попросил продать. Да такую цену предложил, что пошатнулся Степаныч — согласился:

— Сердце — вон их отдавать, а куда ж деваться? Помрем мы с тобой с голодухи, Юрка…

— Так ведь он два десятка белых чеграшей попросил! Черт с ней, с ценой, деда! Проживем как-нибудь!.. — так и вьется вокруг старика Юрка, упрашивает, в глазах слезы встали — не сморгнешь.

— Тебе голодать не к чему, лучше я грех на душу возьму — продам. Отвези ты ему, супостату, голубей… — говорил Степаныч и отворачивался, чтоб в глаза мальчонке не взглянуть, своего горя не выдать.

Нечего делать, посадил Юрка в клети птиц, а среди них и голубку свою любимую — Снежку, сел в электричку, повез к богатею. А на какой-то крохотной станции открыл клетки настежь — выпустил всех до единого — не выдержало Юркино сердечко птиц в чужие руки отдавать. Полыхнули белыми крыльями голуби, нырнули вдаль и скрылись. А мальчик смеялся им вслед, и глаза его были счастливыми…

…Проснулся Степаныч на заре от странной тревоги. Вчера вечером не дождался он Юрку с поезда, лег спать. А теперь охватило старика какое-то странное беспокойство. Любопытно утро заглядывало в окна, и прямо из ослепительной глубины этого чистого утра порхнула в открытые ставни Снежка. Сразу узнал ее дед — приметное пятнышко темное на крыле было — заворковала:

— Умер, умер, умер…

Похолодел Степаныч, поднялся, пошатываясь, и машинально, не задумываясь для чего, включил радио:

— …При столкновении поезда с электричкой погибло более…

Больше старик ничего не слышал, кольнуло сердце, а потом вдруг стало легко и спокойно, и старые ноги, которые всегда мерзли, согрелись…